Ковчегу 25 лет. Четверть века. И вот что говорят о нём сами жители.
- «Каждое дерево в нашей изгороди, опоясывающей гектар, как и во всех других изгородях на бывшем поле, посажено вручную. Сейчас уже почти каждое из них плодоносит. А я помню, как мы с мужем, сажая их, спорили о месте посадки. И потом водили родных с экскурсией: «Вот наша изгородь. Здесь клён. А там липа, только её не видно в траве».

Чего только не было за эти 25 лет! Был вдохновлённый период «все люди — братья», был период разочарования «да как ты мог!» Был период принятия. Потому что с теми, с кем много прожито,… много прожито.

Были праздники — разные. Светские, торжественные. Были потери — личные и общие. Было очень много воплощённых идей, неимоверное количество проектов, гостей, семинаров, встреч поселений. Были победы театральные, музыкальные. Школа, столярка, пилорама. Все машины знакомы, и знаешь, кто это едет на другом краю поля. Ярмарки, фестивали, дни именинника, танцы Мира, индийские танцы, просто танцы. Женский круг, философский клуб, совет, музыкальные вечера, совместная закупка, баня по расписанию — по два часа на семью, расписана вся неделя!

Было много собраний. Очень много собраний! Потребность решать вопросы сообща, искать поддержку, одобрение своим инициативам.

Мы будто прожили не одну жизнь здесь, а много. Какие-то циклы уже завершены. Какие-то удаётся поддерживать. Что-то стоит достаточно крепко.

Наши дети начали создавать семьи, рожать детей, организовывать собственные проекты вместе. Один из них пройдёт совсем скоро, а пока стройплощадка очень напоминает первые годы «Ковчега»: грунтовая дорога по полю, манящая к себе пока единственная крыша как символ нарождающейся новой эры, загоревшие дочерна парни, усталость которых граничит с непробиваемым оптимизмом. Мы все устремлены в прекрасное будущее своих семей, своей России».

А вот что говорит о поселении «Ковчег» и его создателях искусственный интеллект, отвечая на вопрос: «О людях, создающих своё родовое поместье».
- «Согласно философии, изложенной в книгах серии «Звенящие кедры России», создание родового поместья рассматривается не как просто строительство дома или ведение сельского хозяйства, а как фундаментальный акт восстановления связи человека со своими корнями и Вселенной.
В родовом поместье дети воспитываются не абстрактной школьной системой, а образом жизни родителей и самой природой. Знания передаются через совместный труд, наблюдение за циклами роста растений и уважение к труду старших. Общие цели — устройство земли для многих поколений вперёд — объединяют семью. Конфликты из-за быта отходят на второй план перед масштабом задачи обеспечения будущего правнуков».

25 лет поселению «Ковчег». Но сейчас, когда я пишу эти строки, память возвращает меня ко времени, когда ещё не было написано ни одной книги из серии «Звенящие кедры России». Я вспоминаю полковника ФСБ, который, погибая, начертил на кирпичной стене дома знак «Звенящие кедры России».

Приведу последний диалог с ним из книги:
«— Давай двигай к своему месту дислокации. Рассвело уже.
Я встал, пожал ему руку и пошёл. Через несколько шагов он окликнул меня:
— Погоди! Вернись на минутку.
Я подошёл к сидящему на бетонной отмостке полковнику-бомжу. Он сидел, опустив голову, и молчал.
— Зачем звал? — спросил я.
Через паузу он заговорил:
— Значит, ты думаешь, что сможешь дойти?
— Думаю, смогу. Тут недалеко. Три остановки всего до квартиры. Дойду.
— Я имею в виду — к цели дойти сможешь? Уверен? Книгу написать, издать её?
— Я буду действовать. Сначала попробую писать.
— Анастасия, значит, сказала, что у тебя должно получиться?
— Да, она так сказала.
— Так что ж ты сразу этим не занялся?
— Другое считал более важным.
— Значит, приказы в точности выполнять не можешь?
— Анастасия не приказывала. Она просила.
— Просила... Она, значит, и тактику, и стратегию сама разработала. А ты по-своему, значит, решил и только усложнил всё.
— Так получилось.
— Получилось... Надо внимательнее к приказам относиться. На вот, возьми.
Он протянул мне что-то завёрнутое в маленький целлофановый пакетик. Я развернул его и увидел сквозь целлофан золотое обручальное колечко и серебряный крестик на цепочке.
— Перекупщики за полцены у тебя это купят. Ты и отдай им за полцены. Может, поможет продержаться. Жить негде будет — приходи сюда. Разберусь я с ними...
— Ты что? Не возьму я этого!
— Не рассуждай. Тебе пора. Иди. Ну же! Вперёд!
— Говорю тебе, не возьму! — Я попытался вернуть ему колечко и крестик, но наткнулся на властный и в то же время умоляющий взгляд.
— Кругом. Вперёд! Шагом марш! — произнёс сдавленным, не терпящим возражения шёпотом и через паузу, уже вслед мне, просяще:
— Только дойди.
Когда я вернулся к месту, где расстался с человеком, спасшим мне жизнь, полковник-бомж лежал на земле с закрытыми глазами и улыбкой на лице. Он был испачкан мокрой землёй. Мёртвая рука сжимала кусок красного кирпича. У стены стоял сломанный деревянный ящик.
Судмедэксперт записывал что-то в блокнот, стоя у трупа другого человека, в мятой, затасканной одежде и с искажённым лицом.
В небольшой толпе, наверное, из жильцов дома, всё тараторила возбуждённо женщина:
— ...Я собачку выгуливала. Он, тот, что улыбается, на ящике стоял к стене лицом, а они, трое, бомжи по виду, мужчины два и женщина с ними, сзади к нему подошли. Мужчина ящик как дёрнет, он и рухнул с ящика на землю. Они его ногами бить стали, ругаться. Я закричала на них. Бить они перестали.
Этот улыбающийся встал. Тяжело он вставал. И говорит им, чтобы уходили и больше на глаза ему никогда не попадались. Они снова ругаться стали, на него пошли. Когда подошли, он резко так, прямо и не размахиваясь, ладонью, ребром ладони по горлу тому, кто ящик выдёргивал, ударил.
И не размахивался вроде, а как ударил, то тот и скрючился, задыхаться стал. Я закричала снова. Двое сразу побежали. Сначала женщина, потом мужчина за ней побежал. Улыбающийся этот за сердце держится. Ему бы присесть или прилечь тут же, раз сердце прихватило, а он снова к ящику своему подошёл.
Медленно так подошёл, к стеночке его подвинул. Сам за стену держится и лезет на ящик. Встал на него. Да совсем плохо ему, видно, стало. Вниз оседать начал.
Оседает и всё чертит кирпичом красным по стене, так до земли дочертил, лёг лицом кверху у стеночки. Я подбежала, смотрю, а он не дышит. Не дышит, а улыбается.
— Зачем он на ящик полез? — спросил я у женщины.
— Да, зачем он лез, раз сердце прихватило? — переспросили из толпы.
— Так он же рисовать всё хотел. И когда эти трое бомжей к нему сзади подкрались, рисовал он. Потому, наверное, и не заметил их. Я с собачкой своей долго гуляла, а он всё время на своём ящике стоял и рисовал. Ни разу не повернулся от своего рисунка. Вот же рисунок, повыше, — показала женщина рукой на кирпичную стену дома.
На серой стене дома красным кирпичом был нарисован круг солнышка, в середине его — кедровая веточка, а по краям круга-солнышка, по кругу, буквы какие-то неровные.
Я подошёл поближе к стене, прочитал: „Звенящие Кедры России“. Ещё лучики шли от солнышка. Их было только три. Больше бомж-полковник не успел нарисовать. Два коротких лучика, третий тянулся, искривляясь и затухая, до самого основания стены к земле, где лежал, улыбаясь, мёртвый бомж-полковник.
Я смотрел на его запачканное землёй улыбающееся лицо и думал: „Может быть, успела Анастасия в последнее мгновение его жизни прикоснуться к нему своим Лучиком, обогреть. Хоть немножко обогреть Душу этого человека и унести её в светлую бесконечность“.
Что-то, хоть что-то я должен сделать для него, для этого кагэбэшника, погибшего здесь офицера России! Ну что? Что? Потом решил: „Я помещу твой рисунок, офицер, на обложку своей книжки.
– Я обязательно напишу её. Хоть пока ещё не умею писать, всё равно напишу, и не одну. И на всех буду помещать твой рисунок, как эмблему. И обращусь в книжке ко всем россиянам:
„Россияне, не стреляйте в сердца своих офицеров невидимыми, разрывными пулями, пулями жестокости и бездушия.
Не стреляйте с тыла ни в белых, ни в красных, синих или зелёных своих солдат, прапорщиков и генералов. Пули, которые в них выпускаются с тыла, страшнее свинцовых. Не стреляйте в своих офицеров, россияне!!!“
Но стрельба, к сожалению, продолжается.

16 октября 2025 года погиб мой друг Анатолий Иванович Толстов, полковник ФСБ в отставке, житель и основатель поселения „Серебряный бор“. Это поселение находится в Белгородской области на границе с Украиной. Всех его жителей эвакуировали, но Анатолий Иванович остался охранять родовые поместья поселения. Дроном был взорван его автомобиль. Российский офицер, полковник ФСБ, не считал себя в отставке. Он действовал. Писал в разные государственные инстанции письма, пытаясь убедить чиновников в значимости идеи родовых поместий для прекрасного будущего России. Благодаря его стараниям в Белгородской области впервые в России был принят закон о родовых поместьях. В конце своего последнего письма ко мне он написал: „Закону о родовых поместьях быть“.

Российскому офицеру, полковнику не в отставке Анатолию Ивановичу Толстову были оказаны высшие воинские почести, включая троекратный салют. Но я не хочу считать его ушедшим от нас и прошу сегодня собравшихся не минутой молчания, а аплодисментами поблагодарить Анатолия Ивановича за служение России.

От себя хочу сказать двум полковникам: я дойду к прекрасной России. Потому что благодаря вам впереди меня идут четыреста поселений, состоящих из родовых поместий.

Ковчегу 25 лет. Ковчег — одно из старейших поселений России, состоящих из родовых поместий. Хочу пожелать мужчинам «Ковчега» почувствовать рядом женщину, способную произнести своему любимому мужчине слова Анастасии:
«— Любимый мой! Вечность впереди у нас с тобой. Вступает жизнь всегда в свои права. Лучик солнышка блеснёт весной, в новое оденется душа. Но и тело бренное не зря смиренно обнимется с землёй. Свежие цветы и трава от наших тел взойдут весной. Вечно будешь слышать ты пенье птиц, пить капельки дождя. В небе синем вечны облака своим танцем усладят тебя. Если ж по вселенной необъятной ты пылинками развеешься, неверие храня, из пылинок в вечностях блуждающих, мой любимый, стану собирать тебя. И посаженное дерево тобой мне поможет, раннею весной веточкой своей оно потянется туда, где твоя душа в бесчувственном покое пребывает. И кому добро дарил ты на Земле, о тебе подумают с любовью. Если ж всей земной любви не хватит вновь для воплощения тебя, то одна, ты такую знаешь, и она на всех планах бытия Вселенной вспыхнет лишь одним желанием — „воплотись, любимый“, на мгновение умрёт сама.
— Это будешь ты, Анастасия? Ты уверена, что сможешь сделать так?
— Так любая женщина способна сделать, если Логос сможет в чувства сжать.”

Хочу пожелать женщинам „Ковчега“ стать способными Логос в чувства сжать.

С праздником вас, друзья!

Владимир Мегре